С.Ф. Денисов
г. Омск

СПЕЦИФИКА ТАНАТАЛЬНОГО В ЖИВОПИСИ
(на примере творчества омского художника Георгия Кичигина)

Термин "танатальное" восходит к имени Танатоса, одного из многочисленных богов древнегреческой мифологии - бога смерти. Этим термином обозначаются смертные начала человеческого бытия в противоположность витальному, жизненному.

В живописи в чувственной форме воспроизводятся витальные и танатальные стороны бытия. Порой живопись фиксирует танатальность бытия в таких формах, которые подчас и не воспринимаются как танатальные. Так, в XVII веке в Западной Европе впервые в качестве самостоятельного живописного жанра появляется натюрморт. Одной из антропологических причин генезиса этого жанра явилось то, что человек стал все больше внимание уделять еде. Конечно, пища является одним из источников жизненной энергии, никто не оспаривает этого факта. Но дело в том, что в XVII веке еда и вещи, поддерживающие жизнь человека, начинают доминировать над духовностью. Еда, по сути дела, принимает форму смысложизненной ценности, что и нашло отражение в натюрмортах. Благодаря фламандскому и голландскому натюрморту мы можем судить о переоценке ценностей, которая происходит в эту эпоху. Вещи и плоды постепенно вытесняют человека, который все чаще становится дополнением к вещам. В картине Снейдерса "Фруктовая лавка" сорванные, а значит, уже неживые фрукты выглядят гораздо красивее, чем покупательницы и продавцы - в мертвых плодах больше жизни, чем в живых людях. Натюрморт свидетельствует о равнозначности вещей и людей, а порой и о превосходстве первых над вторыми, об элиминации центральной христианской и платоновской идеи о неравнозначности бытия, идеи о духе как высшей форме бытия, как источнике витальности. Сам термин "натюрморт" переводится как "мертвая природа" - в натюрмортах мы видим горы еды, создается впечатление, что человек живет, чтобы есть, что он - существо, потребляющее пищу, слуга его величества Еды.

В натюрмортах мертвое, танатальное становится иллюзорно витальным. На столах и прилавках вещи и плоды объединяются, т.к. смерть уравнивает всех. Если в живой стихии птицы, рыбы, фрукты существуют разрозненно, самостоятельно, то, выполняя функцию пищи, они становятся едиными. Танатальное, неживое становится красивым, и именно красота создает иллюзию витальности мертвых плодов. Красота уже не способна спасти мир, ибо мертвое, танатальное тоже становится красивым. Представляется, что красота мертвого в натюрмортах оказывает такое влияние на восприятие зрителя, что он перестает замечать то, что перед ним неживое, мертвое. Зритель оказывается в роли тех, кто не замечает, что "король - голый". Подобно персонажам известной сказки, зрители не замечают, что фазан - дохлый, что они любуются горой мертвых тел и неживых объектов. Но натюрморт говорит также и о том, что мертвое, танатальное меняет свои формы, что оно может быть красивым и красотой своей притягивать людей, формировать у них иллюзию витальности мертвого или изначально неживого.

Красота танатальности очаровывает рядового зрителя. Поэтому задача донести идею бытийственной танатальности, сделать ее доступной и понятной остается актуальной и в наши дни. Решить ее можно было бы и другим путем, а именно: показать уродливость, некрасивость танатальности. Танатальное не может, не должно быть красивым - такая идея явственно прослеживается в картинах омского художника Георгия Петровича Кичигина.

В картине "Трасса" (1987) перед нами предстает мрачный городской пейзаж, темное небо, грязь на улицах и трасса, протянутая по поверхности земли и обрывающаяся где-то у ручья. Этот пейзаж напоминает сотни раз увиденное в реальности. Г. Кичигин следующим образом объясняет эту картину: "Наблюдая всю эту житуху, я вдруг однажды понял, что никакой сюрреализм, придуманный в одной голове, не потянет по весу с тем, что придумало наше общество. Сальвадору Дали приходилось искать какие-то особые формы, чтобы показать свихнувшиеся время, он распалял душу безудержной фантазией. А меня можно назвать реалистом, но невыдуманный мир на моих картинах абсурден сам по себе, и не надо никаких мозговых выкрутасов..." [1, 77].

Неживое, мертвое может породить только неживое. В картине "Зима" (1989) изображен пейзаж, на котором виден бетонный забор военного городка, рядом аллея кустарниковых растений, на верхушке которых снег да ветер вырисовали обнаженную женскую фигуру - холодную, безжизненную. Но апофеозом танатальности бытия выступает, конечно, картина "Ландшафт" (1991), на которой людей нет вообще, зато есть бетонные столбы с привязанными к ним спиленными, вырванными из жизненной среды деревьями. Эти деревья уже никогда не будут жить, мир окончательно и навсегда утонул в мутных водах смерти. Танатальность восторжествовала.

В современном мире все смешалось: высшие и низшие ценности, свое и чужое, родное и иноземное. В картине "Под чужим богом" (1991) на подоконнике - Библия с закладками, а на ней - статуэтка Будды. Религии перемешались, они уже не проникают в сердца людей, а выступают в качестве модных направлений. Окно обычно символизирует другой мир, но что там, за окном? Дождь, промозглость, нельзя увидеть ничего. Танатальность за окном, да и в комнате то же самое. Как тут не вспомнить Ф. Ницше: Бог мертв.

Ценности потребительского общества доминируют в мире, люди исчезают и уже вещи вступают друг с другом в диалог ("Диалог", 1992). Вещи заслоняют людей, человека невозможно отличить от манекена. Вещи и люди, неживое и живое оказались в равном положении, но при этом просматривается преобладание неживого ("Витрина Гамбурга", 1988). В таких условиях бытия смерть уже не воспринимается уродливой, птицы смерти - это не безобразные грифы и вороны, а красивые, похожие на больших ласточек, ласковые птицы. Но они не подбирают мертвых, их добыча - живые люди, которые сами отдаются в лапы смерти ("Синие птицы", 1990).

Господство танатальности, представленное в творчестве Георгия Кичигина, может вызывать чувство безысходности, но дело в том, что кому-то необходимо заниматься тем, чтобы открывать людям глаза. Разве не это - задача художника?


1. Чирков В.Ф. Георгий Кичигин. Живопись. - Омск, 1994.